Jump to content

All Activity

This stream auto-updates

  1. Yesterday
  2. К слову: http://apokrif93.com/apokrif/208-pril3.pdf
  3. Last week
  4. Иэн Алмонд Тёмный ислам в американской готике: суфийские мотивы в рассказах Лавкрафта[1] Резюме В этой статье преследуются две цели. В первом разделе исследуется социально-политическое место ислама как топоса в историях Лавкрафта — всевозможные «султаны демонов», восточные деятели и арабские мудрецы, с которыми мы сталкиваемся в его работах, — учитывая уже существующие и доступные исследования реакционных, расистских взглядов Лавкрафта. В статье исследуется возможность того, что тёмные боги лавкрафтовского Мифа Ктулху с их тайным подрывным планом вторжения в нашу человеческую реальность на самом деле есть не что иное, как воссоздание хорошо знакомого христианского «базального страха» (Urangst) о Грозном Турке у врат Вены; на этот раз, однако, воспроизведённого в пейзажах Новой Англии, а не Пуатье или Лепанто. Во втором разделе мы разберём одну из историй Лавкрафта — «Врата серебряного ключа» — с суфийской точки зрения, обратив внимание на то, как различные отсылки на Проводника, которого Лавкрафт называет Умр ат-Тавилем, могут быть размещены и истолкованы заново в контексте исламского мистицизма. 1. Социально-политическое место ислама как топоса в историях Лавкрафта В изобилии были представлены средневековые еврейские и арабские учёные и каббалисты, и доктор Мерритт побледнел, когда, сняв в полки тонкий том, носящий невинное название Закон ислама [Qanoon-e’-Islam], увидел, что в действительности это запрещённый и подвергнутый проклятию Некрономикон — книга об оживлении мертвецов, принадлежащая безумному арабу Абдулу Альхазреду, о которой он слышал несколько лет назад чудовищные вещи [...]. Случай Чарльза Декстера Варда, 161[2] Прелюбопытный момент; мистер Мерритт, просматривая библиотеку довольно устрашающей эзотерики (Каббала, демонология, чёрная магия), внезапно путает священное и профанное в восточной манере, ожидая найти в библиотеке своего друга «тонкий том» монотеистической религии, но вместо него обнаруживая его таинственную противоположность, «запрещённый и подвергнутый проклятию Некрономикон». Внутри одного ислама лавкрафтовский англичанин находит другой — не привычный Восток Авиценны и Аверроэса, высокий ислам геометрии и мудрости, а мрачный Ост, куда более близкий к океану, полному чудовищ и безумия. По сути, труд «Безумного Араба», который (как мы постоянно слышим) раскрывает и разъясняет некие мрачные истины о вселенной, касающиеся чудовищных, загадочных Древних и их изначальной истории, является центральным текстом, на который ссылаются почти все основные истории Лавкрафта. Везде — от «Снов в ведьмином доме» до «Хребтов Безумия» — хотя бы вскользь упоминается мусульманский просветитель вселенной Лавкрафта. В некоторых рассказах, таких как «Случай Чарльза Декстера Варда», книга Араба фактически представлена как инструкция и руководство, восточная инструкция по управлению и подчинению сил, происхождение которых тоже явно не западное. Несмотря на пресловутые расистские взгляды Лавкрафта на «глаза-бусинки и крысиные лица азиатов»[3], более мрачная космическая реальность этой земной иллюзии почти всегда совпадает с неким восточным опытом. Например, неуловимый Джозеф Карвен из «Чарльза Декстера Варда» совершил «по крайней мере две поездки на Восток», прежде чем вернуться в свой приход в Новой Англии[4]; книги в библиотеке Харли Уоррена, как утверждается, были написаны в основном на арабском языке (354); а «Врата серебряного ключа» начинаются с чересчур восточного кабинета де Мариньи — бухарские ковры, тюрбаны и часы с исписанным непонятными иероглифами циферблатом. Некрономикон Араба — это Рукопись (Urtext), лежащая в основе вымышленной вселенной Лавкрафта. В более чем шести десятках рассказах и новеллах, написанных по большей части в 20-е и 30-е годы прошлого века, Лавкрафт раскрывает свои фантастические идеи о древней инопланетной расе, сокрытой и дремлющей под иллюзией современной жизни, чтобы необъяснимо влиять на нынешнее человечество в моменты безумия, загадочных происшествий и чудовищных испытаний. Есть что-то удивительно апофатическое в ужасе, который мы находим у Лавкрафта, который никогда полностью не проявляется, но скорее, как Бог via negativa, слишком часто упоминается или индуцируется с помощью периферических, вторичных эффектов. Следовательно, ужас в рассказах Лавкрафта — это ужас возможного, почти явное, гротескное увлечение потенциально неизбежным: [...] но я теперь никогда не смогу спокойно заснуть, помня о том, что притаилось совсем рядом с нашей жизнью, о проклятых тварях, прибывших к нам с более древних звёзд и спящих сейчас под толщей морских вод, которым поклоняется зловещий культ, готовый призвать их к власти над нашим миром, когда их чудовищный каменный город снова поднимется к солнцу и воздуху от другого землетрясения[5]. Конечно, социологический подтекст таких скрытых мифологий о таящемся Безымянном уже отмечался многими комментаторами; возможно, Клайвом Блумом наиболее эффективно показал связь между трудами Лавкрафта и его реакционными консервативными политическими взглядами, открывая писателя, чьи «личные травмы [...] есть социальные травмы группы, из которой он вышел»[6]. В этом кратком эссе мы попытаемся сформулировать некоторые из этих идей относительно идеологических/текстуальных тревог Лавкрафта в исламском контексте. Такой выверт толкований никоим образом не преувеличен — похоже, не только «Безумный Араб» и его «Некрономикона», но и целый ряд других деталей в творчестве Лавкрафта, явственно указывает на происхождение приверженцев Древних богов Ктулху: Сердце этой религии, по его словам, находится посреди непроходимых пустынь Аравии, где дремлет в неприкосновенности скрытый Ирем, Город Колонн. Этот культ не имеет никакого отношения к европейскому культу ведьм и практически неизвестен никому, помимо его приверженцев[7]. Идея инопланетной расы, скрывающейся на краю цивилизации, ожидающей часа, чтобы взойти на Востоке и захватить нашу реальность, отнюдь не нова. Во многих отношениях сказки Лавкрафта воссоздают в Новом Свете старинный страх европейцев перед Грозным Турком, встающим пред вратами Вены в ожидании своего часа, дабы сокрушить и поработить весь христианский мир, — только на сей раз фоном противостояния становятся пейзажи Новой Англии, а не Пуатье или Лепанто. Жест Лавкрафта — прямое определение Востока как источника тайных знаний и явно нечестивой софии — тоже отнюдь не нов; связь арабского Востока с колдовством и демонологией восходит, по меньшей мере, к Порфирию, а в раннесредневековых христианских откликах на ислам мусульманский Восток, несомненно, рассматривался как прибежище низменной магии и нечестивых искусств[8]. Предложенный Лавкрафтом стереотип «Безумного Араба» как «автора Некрономикона» также имеет свою позитивную, хотя и более эзотерический прототип — расхожее убеждение розенкрейцеров (Лавкрафт любил приписывать перевод вымышленного Некрономикона Джону Ди), что Христиан Розенкрейц получил основы своей мудрости на арабском Востоке. Здесь арабы представлены не столько как создатели сатанинских ересей, сколько как заморские мудрецы, предлагающие альтернативные источники мудрости. Фальшивая обложка исламской книги, которую Мерритт снимает с библиотечной полки — традиционная религия снаружи, мрачные тайные истины внутри, — олицетворяет двойственность ислама в рассказах Лавкрафта и его проблематичную близость к темной реальности Ктулху. Во многих смыслах две родословные, которые возможны у лавкрафтовского «Безумного Араба», — с одной стороны, позитивное розенкрейцерское понимание арабского Востока как места Просвещения и обучения, с другой — средневековая христианская демонизация Востока как источника сатанинских искусств и нечестивых ересей, — отражают двусмысленность использования Лавкрафтом образа исламского Востока. Подробно изучив некоторые мистические мотивы «Врат серебряного ключа» с суфийской точки зрения, мы попытаемся более ясно сформулировать эту дилемму. Какое место в творчестве Лавкрафта занимают топосы ислама — минареты, арабский язык, султаны демонов? Есть ли это всего лишь ещё одна деталь восточной эстетики, наряду с «индусскими идолами» (311)[9] и буддийскими храмами, ещё одним цветом в палитре лавкрафтовской экзотики? Или же есть нечто особенное в Абдуле Альхазреде и его ужасающем Умр ат-Тавиле (Древнейшем) — нечто, что предполагает — по крайней мере, в одном конкретном рассказе — исключительно исламское понимание мифов Ктулху и многомерного путешествия, в которое, кажется, отправились главные герои? Нет сомнения, что в работах Лавкрафта заложена приверженность стандартным образам ориенталистов — особенно в причудливом научно-фантастическом «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата», в ландшафте которого, кажется, нет ничего, кроме разрушенных храмов, городов с минаретами, восточных торговцев и полумесяцев. Когда главный герой Картер встречает торговцев в тюрбанах, которые «покупали в городе лишь золото и упитанных чернокожих рабов» (374), трудно не увидеть в них арабов. Когда рассказчик говорит о «Базальтовых колоннах запада», за которыми «вне пределов нашего упорядоченного космоса, [...] где в хаосе [...] жадно жуёт султан демонов Азатот» (377), также сложно не разглядеть, как снова всплывают на поверхность лавкрафтовские расовые представления в духе Шпенглера, на сей раз — на фэнтезийной карте, где упорядоченный Запад образует знакомую Картеру территорию — и последний рубеж для Востока, где нет ничего, кроме «кошмарных бездн» и «адского танца» (377)[10]. Как и многие писатели-ориенталисты до и после него (Байрон, По, Борхес[11], Барт), сокровищница лавкрафтовских образов есть результат раннего детского знакомства со сказками «Тысячи и одной ночи» в качестве источника, влияние которого часто отмечает и сам Лавкрафт, а эффект которого сохранялся во всех его творениях. И всё же любая попытка интерпретировать лавкрафтовских султанов демонов и арабских колдунов как современные возрождение средневековых христианских стереотипов об исламе незамедлительно затрудняется не только из-за неприятия христианства самим автором, но и из-за восторженного признания того, что он явно считал более романтичной религией. Вспоминая свои детские впечатления о воскресной школе, он пишет: Абсурдность мифов, которые я был вынужден принять, и угрюмая серость всей веры по сравнению с восточным великолепием магометанства определённо сделали меня агностиком [...][12]. А в другом письме он заявляет в духе Байрона, который утверждал, что принял ислам в Стамбуле[13]: В своё время, будучи подростком, я собрал коллекцию восточной керамики и других произведений искусства, вообразил себя набожным магометанином и взял псевдоним Абдул Ал[ь]хазред, который, как известно, позднее стал автором мифического «Некрономикона», упоминаемого во многих моих рассказах [...]. (Письмо Эдвину Бейрду, 3 февраля 1924 г.)[14] «Набожный магометанин», «восточное великолепие»: несмотря на тон самопародии и провокационного преувеличения, в принятии Лавкрафтом исламского Востока есть нечто обескураживающе парадоксальное. С одной стороны, такие мотивы как султаны демонов и арабские колдуны — христианские по форме и происхождению, если не по содержанию: христианское происхождение подчёркивается постоянным использованием Лавкрафтом слова «нечестивый» для описания любого связанного с ними религиозного объекта («Мёртвые храмы на горах [...] воздвигли во славу далеко не славных богов», 379). В весьма светских лавкрафтовских заимствованиях из христианских образов многовековые ассоциации Мусульманского Иного с безумием, ужасом, чудовищностью и апокалипсисом (напомним, что Лютер считали турок необратимым знамением конца эпохи[15]) производят впечатление вполне традиционного использования исламских мотивов в западной литературе. С другой стороны, стандартное, в духе Саида, отвержение Лавкрафта как ещё одного карикатурного ориенталиста упускает из виду три тонких, но важных момента. Во-первых, это отречение Лавкрафта от собственной веры — её «угрюмой серости» и «абсурдности» — и даже её эстетики. Предпочтение, отдаваемое им исламу по сравнению с христианством, заставляет нас в ином свете взглянуть на использование им образов безумных арабов и вторгающихся Сил. Во-вторых, центральная роль Востока и Абдула Альхазреда определённо не допускает никакой маргинализации ислама в текстах Лавкрафта: напротив, в слегка извращённой пародии на то, что христианский мир полагается в своих знаниях об Аристотеле на Авиценну и Аверроэса, практически все неизменно англосаксонские лавкрафтовские протагонисты вынуждены обращаться к арабской науке (хотя и не к логике или алгебре, но и к некромантии), чтобы изучить ситуацию, в которой они оказались. Иначе говоря, существует эпистемологическая зависимость Запада от Востока. В некотором смысле это также приводит к третьей проблеме, связанной с прямым отклонением от лавкрафтовских стереотипов: неоднозначному статусу «Древних» из рассказов Лавкрафта — чудовищных сил, которые, безусловно, вызывают страх и неописуемый ужас, но которым также приписывается превосходящий статус — касательно знаний, интеллекта, возраста и могущества — по отношению к «остаткам хилого, истощённого войной человечества»[16]. Во многих отношениях эта двусмысленность порождает один из самых загадочных аспектов произведений Лавкрафта, одновременно возвышая и принижая американскую идентичность. Моменты снисходительной ностальгии по англосаксонскому ландшафту (когда Рэндольф Картер является правителем потустороннего царства Оот-Наргай, нам говорят, что он всё равно отдал бы «все тысячи минаретов Селефаиса — за родные островерхие крыши деревенских домов вблизи его родового поместья»[17]) перемежаются с псевдомессианскими надеждами на «великое возрождение [...] могущественного Ктулху [...], когда звёзды и Земля будут готовы их возвращению»[18]. По сути, Лавкрафт смешивает свои литературные приёмы, говоря о возвращении «Древних» как о восстановлении некоего исконно арийского положения дел[19], но используя для выражения этой мысли весьма лютеровскую лексику о «Турке у ворот». Древние как скрытая, гнусная, невыразимая угроза («невыразимая» в самом психоаналитическом смысле слова[20]), — но вместе с тем и как возвращение к прежнему состоянию дочеловеческой славы, к причудливому, почти космическому, в духе Руссо, стремлению к своему окончательному расовому истоку. В таком понимании текстов Лавкрафта как попытки вернуться к чему-то большему и иному, нежели он сам, полезно взглянуть на одно из самых ориенталистских произведений Лавкрафта — «Врата серебряного ключа», — дабы понять, как его тексты, по сути, использую исламский и, в частности, суфийский словарь. 2. «Врата серебряного ключа»: суфийская интерпретация Слуга заявил, что ключ достался [Картеру] по наследству, и с его помощью тот смог проникнуть в страну своих детских сновидений и воочию увидеть таинственные миры, знакомые ему по давним грёзам. (506)[21] Хотя единственный арабский термин во «Вратах» — имя демонической сущности Абдула Альхазреда «Умр ат-Тавиль» («Древнейший» — по-арабски буквально «самая долгая жизнь»), история пропавшего Рэндольфа Картера — и встреча его обеспокоенных друзей и наследников, пытающихся понять, настало ли время исполнять его последнюю волю по завещанию, — усыпана суфийскими мотивами: не только такими словами как врата (макам)[22], тайна (сирр), завеса (хиджаб), проводник (хади), утрата собственного «я» (фана), но и такими идеями как радикальная невыразимость Бога (танзих), мир как иллюзия (хайал) и центральное значение снов (руйа). Конечно, путешествие Картера во времени и его множественных измерениях не является религиозным поиском в каком-либо общепринятом смысле, — и всё же одним из самых удивительных аспектов этого рассказа Лавкрафта является то, как автор сознательно подразумевает исламский Восток — и, в частности, использует ряд ключевых понятий исламской мистической традиции, — чтобы рассказать историю исследователя, который пытается вернуться в прошлое и заново открыть «утраченное детство, о котором никогда не переставал грустить» (513). Во многих отношениях древние райские ассоциации Востока/Восхода с метафорами истока, рождения и обновления могут объяснить, почему самая восточная из сказок Лавкрафта является также историей о человеке, желающем вернуться в детство. Лавкрафтовская повесть 1933 года, созданная в соафторстве с Э. Хоффманом Прайсом, от начала до конца пропитана Востоком. Будь то (как мы уже видели) декоративные излишества кабинета де Мариньи с его бухарскими коврами и иероглифическим циферблатом, или фигура самого де Мариньи, «учёного мистик и востоковеда-креола» (509), или даже отсутствующий главный герой — Рэндольф Картер, явная помесь знаменитого египтолога Говарда Картера, совершившего в 1922 году экспедицию в Долину Царей, и викторианского исследователя Ричарда Бёртона. «Врата» — также один из немногих рассказов Лавкрафта, в котором действительно изображён восточный персонаж — Свами Чандрапутра (на самом деле — переодетый Картер), чья «густая борода, восточный тюрбан и длинные перчатки придавали его облику оттенок какой-то заморской эксцентричности» (510). Однако больше всего поражает в лавкрафтовском рассказе то, как история о путешествиях сквозь множество измерений сплетается в нём — иногда косвенно, иногда совершенно явственно — с языком суфийского мистицизма. В наиболее обычных версиях суфизма душа (нафс) отправляется в путешествие — не столько действительно начало пути, сколько возвращение (рудж), возвращение к Божественному источнику, из которого она пришла. Поскольку этот источник совершенно трансцендентен (танзих) и находится за пределами всех имён и свойств, душа должна постепенно покинуть мир множественности и вернуться к Богу через серию стоянок, или уровней (макам), постепенно теряя свою идентичность, пока не сможет отодвинуть завесу (хиджаб) и обрести единение (иттисаль) с Божественным (Аль-Вахид). Как только индивидуальная душа осознала свою скрытую божественность, вернувшись к своему истоку, она обретает радостное, предельное знание — что (перефразируя Ибн Араби) всё находится в Едином, а Единое — во всём. То, что мы видим в лавкрафтовском рассказе, в действительности является мрачной интерпретацией вышеупомянутой лексики. По Лавкрафту, встреча и единение с неведомым и невыразимым божеством — это не радостная кульминация путешествия души, а скорее опыт, исполненный риском и опасностями. Во «Вратах» появляется одна из самых длинных цитат из Некрономикона, когда-либо приводившихся Лавкрафтом, где Абдул Альхазред предупреждает своих читателей об опасностях, подстерегающих любого, кто попытается слишком много узнать о происхождении этого вида: Горе ждёт тех, кто осмелится заглянуть за Завесу, — писал Безумный Араб, — и выбрать ЕГО в Провожатые. Благоразумие должно остановить их, ибо в Книге Тота сказано о страшной силе ЕГО взгляда. Ушедшим вслед за НИМ не суждено вернуться, ведь в бескрайних просторах витают призраки тьмы, порабощающие Дух. [...] Даже твари, что стерегут тайные врата у всех погркофейниц и питаются злаками могил, ничто в сравнении с НИМ, охраняющим Путь. ОН способен стремительно пронестись по всем мирам и швырнуть любого в Бездну, где того поглотят безымянные силы. Ибо ОН — УМР АТ-ТАВИЛЬ, Древнейший на свете, и ЕГО имя дословно означает ПРОДОЛЖАТЕЛЬ ЖИЗНИ. (517) В этом отрывке есть несколько суфийских реминисценций — в первую очередь, о Завесе (хиджабе). В суфизме завесы часто рассматриваются как временные знаки, которые, пытаясь разбавить, рассеять или даже скрыть невыразимое величие Бога, «заменяют» божество. Как сказал суфийский мыслитель XIII века Ибн Араби: Пророк сказал: «Аллах имеет семьдесят тысяч завес Света и Мрака. Если бы Он открыл их покров, тогда сияние Его Лика несомненно поглотило бы всякого узревшего Его» [...] Пока существуют эти завесы, они мешают нам видеть Его в непосредственной близости[23]. Интересно, что Лавкрафт переносит в собственные труды эту религиозную идею всеобъемлющей истины — истины столь невероятной, столь могучей, что необходима завеса, чтобы оставаться в здравом уме. Приоткрывать этот покров — как это делает Картер в рассказе — действительно означает рисковать рассудком. Вероятно, это была одна из самых известных особенностей рассказов Лавкрафта: чем больше его главные герои узнают о Древних, чем больше они видят/слышат/читают эту чудовищную истину, тем ближе они подходят к безумию. Так много классических историй Лавкрафта завершается этим безумием: персонажи кончают тем, что рыдают или истерически смеются, потому что смотрели на мгновение дольше или прочитали на строку больше единственный отрывок. Неудивительно, что слово «безумие» (меджнун) также имеет место в суфизме — обычно для описания того, что происходит, когда душа пытается получить больше познаний о Боге, чем она духовно готова впитать. И всё же в суфизме последствия такого безумия редко бывают столь же зловещими, как у Лавкрафта: благодаря обычному суфийскому предубеждению перед рациональностью как тем, что мешает нам по-настоящему увидеть Бога (такие мистики как Ибн Араби часто использовали исходное значение слова «разум» [«акл»], которое по-арабски может также означать «цепь» или «оковы»), они считают, что именно опьянённость, безумие и замешательство позволяют им увидеть Божественное, ускользающее от всякого рационального понимания. Во многих отношениях это более мрачное повторение Невыразимого является частью общей стратегии в самых странных художественных произведениях, когда общепринятое представление о Боге рассматривается как нечто выходящее за пределы всякого имени или мысли, а его невыразимость превращается в зловещую тайну, «чудовищную опасность, которую не может себе представить человеческий разум» («Случай Чарльза Декстера Варда», 181-182). Идея о том, что для нахождения этой невыразимой истины может понадобиться Проводник, также нашла отражение в исламе. Одно из наиболее распространённых имён Аллаха — «Ведущий верным путём» (Аль-Хадий), и во многих суфийских писаниях идея руководства (хидая) божественна: Бог ведёт искателя истины по мере его продвижения по ступеням, иногда продвигая его дальше, иногда сдерживая, как Он сочтёт нужным. Ибн Араби пишет: [...] некоторым из Своих слуг Он дал толику света, который ведёт их, когда те шествуют во мраке непосредственных причин [...]. И завесы непосредственных причин свисают вечно и не поднимаются никогда, поэтому не желай напрасно их поднятия[24]. Лавкрафтовский Проводник, чуждая сущность, ведущая его героя сквозь множество измерений к «неведомой и бесформенной космической бездне за последними вратами» (526), проявляет подобную же заботу о благополучии своего странствующего человеческого эскорта. В нескольких местах Умр ат-Тавиль предупреждает Картера, что тот всегда может вернуться, если захочет: «Я также готов открыть тебе последнюю тайну, при виде которой гибнут слабые духом. Однако прежде, чем ты увидишь эту последнюю и первую из тайн, подумай и сделай свой выбор. Ты ещё можешь вернуться назад и остаться с покровом на глазах» (529). В обоих случаях знание не только влечёт за собой ответственность, но и ассоциируется с ужасом — по крайней мере, для тех, кто не готов с НИМ справиться. И именно в природе этого «ОНО» — того, что лавкрафтовский Проводник называет «последней и первой из тайн», того, что суфии называют сирр ас-сирр, или «Тайна Тайн», — «Врата» предлагают самые очевидные ассоциации с суфийской традицией. По сути, Умр ат-Тавиль приводит Картера к самоотверженности — или скорее к осознанию того, что он бесконечно самостен, будучи составной частью миллиардов других «я», человеческих и нечеловеческих, по всей безграничной вселенной. И это осознание не делает счастливым. Он знал, что когда-то в Бостоне жил некий Рэндольф Картер, однако сейчас [...] уже не был уверен, сохранилось ли тождество между ним — частицей вселенной — и тем Картером. [...] Его «я» исчезло, однако он, если только понятие «он» применимо к растворившемуся в космосе индивиду, сознавал, что вмещает в себя целое сонмище этих «я». [...] Ни смерть, ни удары судьбы, ни муки не способны сравниться с отчаянием от утраты собственного «я». Слияние с пустотой дарует покой забвенья, но сознавать, что ты существуешь, но больше не являешься единственным, отличным от других — это истинная трагедия и ужас, которым нельзя подыскать определение. (527) «Его “я” исчезло». Можно сказать, что этот рассказ Лавкрафта таит в себе гораздо более чудовищный ужас, чем обычные версии Невыразимого, с которым мы сталкиваемся, — не нечто безымянное из гробниц и не грибы с Юггота, а гораздо больший ужас иллюзорности собственной идентичности. Поиски Картером «последней тайны», его желание приоткрыть последнюю Завесу, приводят к мучительному открытию, что его «картерность» всё это время была не чем иным, как иллюзией, грёзой, обманом. В этом отрывке содержится весьма мистический момент: Картер обнаруживает, что является частью вселенной, а вселенная является частью его самого. Есть также некоторый занятный политический подтекст у этого неоднократного политизированного акцента Лавкрафта на ужасе от потери своей бостонской, англосаксонской идентичности; для такого писателя как Лавкрафт, глубоко убеждённого в расово-структурированной иерархии, идея о том, что ты «больше не являешься единственным, отличным от других» существом, явно приближается к Невыразимому. Однако, если отставить расово-политические взгляды Лавкрафта, самое интересное в «последней тайне» Картера в том, что она почти в точности воспроизводит суфийские понятия фана (уничтожение самости) и хайал (иллюзия). Согласно учению суфиев, душа содержит в себе тайну — тайну своей божественности, своего небесного происхождения. Эта тайна скрывается Богом под маской: «Бог препятствует раскрытию настоящей тайны — того, что Он есть “Я” всего сущего. Он скрывает её за инаковостью, то есть за вами»[25]. По сути, Бог — это тайна «я», тайна, мимо которой многие непросветлённые души проходят всю свою жизнь, так и не открыв её. То, что переживает Картер, когда переступает порог, к которому ведёт его Умр ат-Тавиль, примерно соответствует суфийскому описанию окончательного (вос)соединения души с Богом: Воссоединяясь (иттисаль) с Богом, человек уничтожает (фана) своё «я». Тогда Бог проявляется так, что очи узрят Его, а уши — услышат [...]. Бог неизвестен для этих органов чувств, пока они не сожжены Его сущностью, так что теперь там лишь Он, а не они[26]. Подобно тому, как индивидуальная душа теряет контроль над своим слухом и зрением, когда Бог завладевает ими, так и верующий становится одним из миллионов всемогущих органов Бога; точно так же и Картер, чувствуя, как его личность ускользает от него, с ужасом осознаёт, что он — один из бесчисленных двойников Картера, оригинала которого не существует. По иронии судьбы, метафора сожжения — мысль о том, что явленное божество «сжигает» индивидуальность души, дабы она могла всецело участвовать в её воссоединении, не чиня препятствий, — также имеет место во «Вратах», когда безымянное Бытие, с которым, наконец, столкнулся Картер, обращается к нему чудовищными волнами, которые «вспыхивали ярким пламенем и гремели, подобно раскатам грома» (528). В обоих случаях это обозначение скрытого, неведомого, неземного происхождения, погребённого под оболочной знакомого, объясняет схожее понимание иллюзии в суфийских и лавкрафтианских вселенных. Тосихико Идзуцу, специалист по Ибн Араби, начинает своё исследование арабского мыслителя с ключевого отрывка из его «Гемм мудрости» (Фусус аль-Хикам): [...] мир иллюзорен, у него нет истинного бытия. В этом и заключается смысл видимости (хайал). Иными словами, тебе видится, что он [мир] — нечто самодовлеющее, нечто сверх и вне Бога, а это вместе с тем не так. [...] Знай же, какова твоя воплощённость, кто ты есть, какова твоя оность, какова твоя соотнесённость с Богом, и в чём ты — Бог, а в чём — «мир», или «кроме», или «иное», или тому подобные слова; в сём преуспели знающие, учись у них и узнаешь[27]. «Мир иллюзорен». Непросветлённые считают объекты независимыми и укоренёнными в себе самих, тогда как их Бог совершенно трансцендентен и отделён от окружающей их «реальности»; однако те, кто действительно обладает гнозисом, постигли суть вопроса — что всё сущее, включая их самих, в действительности есть Бог, продолжение Божественного. Точно так же Картер претерпевает расширяющую сознание реализацию наших повседневных представлений о сне и реальности, когда Проводник ведёт его через порог: Люди называют его [мир] реальностью, отвергая многомерный подлинник как бредовый вымысел, хотя всё обстоит совершенно иначе. То, что они считают сущностью и реальностью, на самом деле есть иллюзия и призрак, а то, что на земле зовётся иллюзией и призраком, это сущность и реальность. (531) Картер, как и многие главные герои Лавкрафта, смог понять эту платоническую истину благодаря своему врождённому любопытству — любопытству, порождённому скептицизмом по отношению к повседневному миру: «Что, если бы все его поиски не основывались на вере в нереальность местного и частного?» (532). Именно в этом отказе принять повседневность не как нечто само по себе, а как указатель на высшую реальность, два словаря имеют общую герменевтическую основу. Критики, такие как Дэвид Виласека, уже исследовали метафизические последствия этого желания (выражаясь словами Виласеки) «скрытой, трансцендентной истины за пределами языка и понимания»[28]. Однако нас интересует, что эти мистические понятия и мотивы приводят в рассказах Лавкрафта не к божественному единению с Богом Любви и Милосердия (как это происходит в исконных традициях), а скорее, к ещё более неоднозначному, а иногда и чудовищному положению вещей. Во «Вратах» Древние выглядят ещё относительно доброжелательными, но в таких историях как «Случай Чарльза Декстера Варда», мир в лучшем, случае кажется лживой иллюзией, невинно прикрывающей нечто куда более зловещее: «ферма была лишь внешней оболочкой, под которой скрывалась беспредельно опасная мрачная бездна, мрачные глубины которой недоступны человеческому разуму» (172). Иллюзия реальности мира поддерживается невежеством. В суфизме это незнание того факта, что все мы в некотором роде являемся Богом, и что всё, что мы видим, связано с Ним. У Лавкрафта природа этой космической иллюзии мрачнее, но структурно та же — неведение о нашем истинном происхождении. В таких историях как «Шепчущий в ночи» «огромные массы несведущих дилетантов» понятия не имеют о космической предыстории человечества и о «первозданных пучинах», из которых оно появилось[29]. Действительно, в некоторых местах Лавкрафт даже предполагает, что человечество было неуклюжей ошибкой или забавой для этих существ — например, в «Хребтах Безумия», где мы читаем о Великих Древних, «прилетевших с далёкой звезды и шутки ради, или по ошибке, сотворивших здесь жизнь» (39)[30]. Иллюзия домашнего уюта, повседневной домашней жизни скрывает завесой невыразимую истину лавкрафтовской вселенной; для меньшинства — искателей истины, зашедших слишком далеко, — на поверхность вскоре выходит более мрачная реальность. * Итак, мистер Меррит берёт книгу, которая — по меньшей мере, своей обложкой — кажется священным религиозным текстом об исламской вере, чтобы обнаружить лежащий под обложкой таинственный Некрономикон. Похоже, даже ислам обладает дихотомией внутреннее/внешнее, поверхностное/реальное, которая пронизывает вселенную Лавкрафта; не стоит забывать, что агностик Лавкрафт низводит даже Аллаха — наряду с Христом и Иеговой — к числу маленьких «земных богов», чья «мелкость и ничтожество» приводит к «их жалким человеческим пристрастиям — вражде, буйству, любовным интрижкам, жажде почестей и желанию властвовать вопреки рассудку и природе» (530). Любое исчерпывающее исследование места ислама и исламского Востока в творчестве Лавкрафта должно выходить далеко за рамки этого эссе — например, ещё предстоит исследовать центральное значение сновидений как в исламе, так и у Лавкрафта. В Коране Пророки часто получают послания от Бога в виде снов (руйа), и толкование сновидений в суфизме было такой же важной наукой, как и толкование Священных Писаний. У Лавкрафта же мы читаем о «первых вратах, где Умр ат-Тавиль навевает сны» Великим Древним (531), или почти любой эпизод практически любой лавкрафтовской сказки, где тёмные космические силы проявляют в сновидениях своё присутствие. Что касается главных героев, трудно не замечать исламских отголосков этого мотива. Стоит также изучить запрет на изображения в исламе — и, аналогично, нечастые изображении Древних и их тварей в текстах Лавкрафта («[...] ведь шогготы и последствия их деяний явно были запретным для изображения предметом», 125), — не говоря уже о гораздо более литературоведческом вопросе об ориенталистах — предшественниках Лавкрафта. Учитывая восхищение Лавкрафта Бекфордом, Муром и По, возникает вопрос, почему изображение ислама в их произведениях не оказало заметного влияния на то, как трактует эту религию Лавкрафт. Конечно, в «Сомнамбулическом поиске неведомого Кадата» и султане демонов можно заметить влияние прочитанных Лавкрафтом в детстве сказок «Тысячи и одной ночи». Однако юмор Востока в таких текстах как «Тысяча вторая сказка Шахерезады» Эдгара По, восточная романтика в «Лалле Рук» Томаса Мура, не говоря уже о сущностной исламской морали, которую мы находим в «Ватеке» Бекфорда [...], — ни одно из этих предыдущих представлений о Востоке, похоже, не оказало сколь-нибудь заметного влияния на Восток Лавкрафта. На самом деле, единственная особенность, которая, судя по всему, сохраняется в этой, по сути своей, романтической литературной родословной, — это необычное место, отведённое исламу; неудивительно, что в творчестве такого писателя-фантаста и автора ужасов как Лавкрафт любое упоминание чудовищной, сверхъестественной, инвазивной реальности всегда будет иметь такие бессознательные социокультурные коннотации. [1] Пер. с английского Бр. Роман А. Источник: The Darker Islam within the American Gothic: Sufi Motifs in the Stories of H. P. Lovecraft by Ian Almond (https://www.researchgate.net/publication/272537419_The_Darker_Islam_within_the_American_Gothic_Sufi_Motifs_in_the_Stories_of_HP_Lovecraft). [2] H. P. Lovecraft, Omnibus 1; в The Mountains of Madness (London: HarperCollins, 1994). Если не указано иное, все ссылки будут на это издание. Особая благодарность Бурку Оздемиру за помощь в подготовке этой статьи. Цит. по рус. пер. «Случая Чарльза Декстера Варда»: http://lib.ru/INOFANT/LAWKRAFT/sluchaj_charl_za_dekstera_varda.txt. Дальнейшие цитаты, обозначенные у автора номером страниц в круглых скобках непосредственно в тексте, даются по разным переводам и, как правило, отдельно не отмечаются. — Прим. пер. [3] Цит. по: Clive Bloom, «This Revolting Graveyard of the Universe»; в Brian Docherty, ed., American Horror Fiction (Basingstoke: Palgrave, 1990), 63. На эту тему см. также: Уэльбек Мишель «Г. Ф. Лавкрафт: против человечества, против прогресса» (https://biography.wikireading.ru/83456); Олег Чимде «Лавкрафт и расизм: туда и обратно» (https://dtf.ru/read/29134-lavkraft-i-rasizm-tuda-i-obratno) и др. — Прим. пер. [4] Lovecraft, Omnibus 1, 159. [5] Цит. по: «The Call of Cthulhu»; в H. P. Lovecraft, The Call of Cthulhu and Other Weird Stories, ed. S. T. Joshi (London: Penguin, 1999), 164. Цит. по рус. пер. «Зова Ктулху»: https://libbox.ru/books/zov-ktulxu. — Прим. пер. [6] Bloom, 68. [7] Lovecraft, The Call of Cthulhu, 156. [8] См. John C. Lamoreaux, «Early Christian Responses to Islam», 10-11; в John V. Tolan, ed., Medieval Christian Perceptions of Islam (New York: Routledge, 2000). Ещё в XVII веке термин «аверроист» всегда имел какой-то аморальный, антихристианский оттенок (см., напр., замечания Лейбница о «тех аверроистах и некоторых злобных квиетистах, которые воображают, что душа поглощается морем Божественного и воссоединяется с ним»; из предисловия к Leibniz, New Essays on Human Understanding [London: Cambridge UP, 1997] 59). [9] Цит. по рус. пер. «Снов в ведьмином доме»: https://www.rulit.me/books/sny-v-vedminom-dome-grezy-v-vedmovskom-dome-vedmin-dom-read-146498-1.html. — Прим. пер. [10] См. философскую трактовку Лавкрафта у S. T. Joshi, H. P. Lovecraft: The Decline of the West (Mercer Island, WA: Starmont House, 1990), где, помимо прочего, шпенглеровский «Закат Запада» («Untergang des Abendlandes») рассматривается как возможный контекст для чтения его работ. См. также слегка отрицательный обзор в вышеупомянутом эссе Ф. Роттенштейна, который ставит под сомнение эрудицию Лавкрафта по части философских первоисточников («Скорее всего, Лавкрафт был знаком с действительно первоклассными мыслителями только из сочинений других авторов») — в Science Fiction Studies 19 (1992), 117-120. Цит. по рус. пер. «Сомнамбулического поиска неведомого Кадата»: https://avidreaders.ru/book/somnambulicheskiy-poisk-nevedomogo-kadata.html. — Прим. пер. [11] Подробнее об увлечении Борхеса исламом в его рассказах см. Мой «Borges the PostOrientalist: Images of Islam from the Edge of the West» in Modern Fiction Studies 50.2 (Summer 2004): 435-459. [12] Цит. в L. Sprague de Camp, Lovecraft: A Biography (First Ballantine Books Edition, 1976), 22. Цит. по рус. пер. «Исповеди Неверующего» Г. Ф. Лавкрафта: https://vk.com/topic-23161449_25938547. См. также рус. пер. упомянутой работы Де Кампа (https://proza.ru/2012/06/27/569), где эта цитата приведена в чуть другом изложении. — Прим. пер. [13] Сообщают, что, возвращаясь из своих турецких путешествий в 1810 году, Байрон сказал: «Я был весьма близок к тому, чтобы стать мусульманином». См. Muhammad Sharafuddin, Islam and Romantic Orientalism (London: L. B. Taurus, 1994), 224. [14] Цит. по: «Некрономикон» Говарда Лавкрафта или «Ал[ь] Азиф» Абдула Ал[ь]хазреда, http://фантастика.рф/публикации/статьи/-некрономикон-говарда-лавкрафта-или-ал-азиф-абдула-алхазреда.html. [15] См. R. W. Southern, Western Views of Islam in the Middle Ages (Cambridge, MA: Harvard UP, 1965), 27, 105. [16] Из «Dagon» in H. P. Lovecraft, Omnibus 2: Dagon and Other Macabre Tales (London: HarperCollins, 2000), 17. Цит. по рус. пер. «Дагона»: https://royallib.com/read/lavkraft_govard/dagon.html. — Прим. пер. [17] Из «The Dream Quest of Unknown Kadath» in Omnibus I, 424. [18] Lovecraft, Call of Cthulhu, 155. [19] Интересно проследить у Лавкрафта этнические последствия этого осознания наследственной идентичности. Обратите внимание, в частности, на странно мистическую манеру, в которой он рассказывает о пейзажах своего родного Вермонта в «Шепчущем в ночи»: «[...] сохранившая свой первозданный облик территория Новой Англии [...] без иностранцев и фабричных дымов [...], сохранившиеся в неприкосновенности атрибуты местных традиций [...], где ещё остались странные древние воспоминания и где почва весьма благоприятна для загадочных, редко упоминаемых верований». Call of Cthulhu, 239. Цит. по рус. пер. «Шепчущего в ночи»: https://royallib.com/read/lavkraft_govard/shepchushchiy_v_nochi.html. — Прим. пер. [20] Морис Леви уже писал о психосексуальной, подавляемой природе лавкурафтовских ужасов: «Лавкрафтовское чудовище [...] не столь пугающе, сколь отвратительно. Его атрибуты кажутся необычайно яркими. Оно определённо характеризуется вязкостью (оно липкое, склизкое и иногда выделяет зеленоватую жидкость), непостоянством (оно мягкое, дряблое, студенистое), выделяемым им сильным зловонием [...] и роящейся множественность». Maurice Lévy, Lovecraft: A Study in the Fantastic, trans. S. T. Joshi (Detroit: Wayne State UP, 1988), 60. [21] Цит. по рус. пер. «Врат серебряного ключа»: https://royallib.com/read/lavkraft_govard/vrata_serebryanogo_klyucha.html. — Прим. пер. [22] На самом деле термин «макам» (مقام‎) переводится не «врата», а «стоянка», и означает состояние на пути самосовершенствования, которое характеризуется определённой стабильностью. Термин «врата» («баб», باب‎) в суфизме тоже имеется, он представляет собой почётное звание проповедников ислама. — Прим. пер. [23] Взято из Ibn ‘Arabi’s Futuhat al-Makkiyah II.159.11; цит. в William G. Chittick, The Sufi Path of Knowledge (Albany: SUNY, 1989), 364. Исходный хадис цит. по: Абу Хамид аль-Газали, «Ниша света», http://farhang-alshia.narod.ru/karbin/gaz_nur.html. Здесь тот же хадис Мухаммада трактует Аль-Газали, а не Ибн Араби, поэтому комментарий Ибн Араби переведён мною. — Прим. пер. [24] Chittick, Sufi Path, 179 — from section III, 249. Цит. по: Уильям Читтик, «Суфизм: Руководство для начинающего», http://padabum.com/d.php?id=175294. — Прим. пер. [25] Из Fusus al-Hikem, trans. as «The Bezels of Wisdom» by Ralph Austin (New Jersey: Paulist, 1980), 133. [26] Chittick, Sufi Path, 328 — from section III, 298. [27] T. Izutsu, A Comparative Study of the Key Philosophical Concepts in Taoism and Sufism (Tokyo, 1967), 1. Цит. по: Ибн Араби. Геммы мудрости. 9. Гемма мудрости лучезарной в слове Иосифа, https://smirnov.iphras.ru/win/publictn/bezels/g9.htm. — Прим. пер. [28] David Vilaseca, «Nostalgia for the origin: Notes on Reading and Melodrama in H. P. Lovecraft’s «The Case of Charles Dexter Ward», Neophilologus 75 (1991), 487. [29] Lovecraft, Call of Cthulhu, 239, 214. [30] Как ни странно, в суфизме также существует традиция верить в то, что цель человечества — действовать не как шутка, а, безусловно, как форма утешения и утешения для Создателя — как в известной суфийской поговорке: «Я был скрытым сокровищем, которое жаждал быть известным, поэтому я создал людей, чтобы они меня знали». Подробнее об этом см. Henry Corbin, Creative Imagination in the Sufism of Ibn ‘Arabi, trans. Ralph Manheim (Princeton, NJ: Princeton UP, 1969), 94, 11214. Цит. по рус. пер. «Хребтов Безумия»: https://vk.com/doc429798365_546311268. — Прим. пер.
  5. Даже не знаю, чем помочь. С девушками из ПЧ не знаком, ни с одной.
  6. О результатах позже сообщите.
  7. Во-первых взять удар на себя. Во-вторых снизить градус мозговой активности (может полегче будет мне). В-третьих я снимаю планку до 8 с 9, монумент. В-четвёртых мне удалось додуматься как это воплотить в жизнь.
  8. Это факт. Вопрос - кем и для чего?
  9. Это боль наружу просится. По графику 14 маршрут. Там изменения, неизвестно куда меня заведёт. Всё продумано.
  10. Сложный путь развития предполагает хроническую усталость. Если человек осознает, что он устал так, что готов все бросить, то он двигается однозначно не в том направлении.
  11. Кстати, сейчас самое актуальное - перенабор с дореволюционных сканов дальнейших глав книги "Итальянские Угольщики начала XIX века (Опыт исторического исследования)" - а то прошлые наборщики не могут продолжать, не хотелось бы прервать публикацию. Дело несложное, особых навыков не требующее, но кропотливое.
  12. Легко гуглится на первых полосах
  13. Например, переводить что-нибудь тематическое или писать собственные материалы по теме. Можно иллюстрировать. Всё зависит от возможностей, так много какая помощь может быть нужна, от финансовой до вёрстки.
  14. Думаю я достоин рисунок для Граната. Ув. Gabaon, вы можете попросить девушку из Права Человека об этом желанном творчестве, если не трудно?
  15. А какую помощь для масонского журнала могут оказать непосвящённые авторы? Я с удовольствием бы занялся чем-нибудь подобным (и полезным), у меня много свободного времени. И не только в создании журнала, а любую посильную помощь, любого рода.
  16. Как раз, наименее вероятное место посвящения. Военное направление у ВВНР было провалено, во-первых, нигде, кроме ВВНР, такое посвящение не было бы возможным, во-вторых, и никто ВВНР не признавал в масонском мире, в-третьих. В чём точно посвящение в ВВНР (если оно, действительно было) не могло помочь, так это в "дипломатической работе". Тогда вообще маловероятно.
  17. Осталось меньше месяца до выхода 7-го номера журнала (предполагаемая дата выпуска - 27 декабря). Номер будет посвящён взаимоотношениям ислама с западной эзотерической традицией (прежде всего масонством), но будут материалы и по другим темам. Примерное содержание: Рубрика "Чертежи": Преамбула Пресс-релизы инициативной группы по созданию русскоязычного отделения Ордена Иллюминатов Танатэроса Рубрика "Краеугольный камень": Табели Египетского масонства Калиостро. Тайны ста степеней (продолжение) Агапа Рубрика "Грубый камень": Итальянские Угольщики начала XIX века (Опыт исторического исследования) (продолжение) Противоречит ли масонство исламу? Масонство и ислам Масонство в Османской Палестине: Исторические особенности Ислам и масонство в XX веке Исламофильное масонство Кто такие Шрайнеры Шрайнеры Принса Холла: Лекция после посвящения Связь Шрайнеров и Аллаха Масоны-исламисты, некогда правившие Соединёнными Штатами! Происхождение Корана: демоническое или божественное? Алистер Кроули, Телема и Ислам Тайные культы ислама Тайная традиция ислама Об исламских корнях Розенкрейцеров Встреча с Вечным, где розенкрейцеры и суфии пожимают друг другу руки Рубрика "Замковый камень" (Зодческие): Пентаграмма: 5 стихий, 5 чувств, 5 планет «Так Бетховен стучится к Судьбе» Как я стал Карбонарием Рубрика "Свободный камень" (творчество): «На сад затравленной моей души взгляни...» Self Безысходность Чашу воссоздай! Евразиец Сказание о Хусейне Халладже أنا الحق Предполагаемый объём - более 250 страниц. Присылайте свои материалы, чтобы номер стал ещё насыщеннее!
  18. Возможны оба варианта. Дедушка 1889 года рождения. До ПМВ - сельский учитель. Потом фронт (наиболее вероятное место посвящения). С осени 1918 у красных. В советское время генерал. Умер в 1970.
  19. Атропатена (это исходное произношение слова "Азербайджан") была ещё в IV веке. Правда, далеко не всё это время была самостоятельным государством. В раннем средневековье была в составе Кавказской Албании, Сасанидской Персии, потом Арабского Халифата, армянских княжеств и т. д.
  20. Этот сценарий сразу нет, потому что такого не было. Такой сценарий у меня лично вызывает боль в разных местах, включая голову и зубы. Не было таких "разведчиков под прикрытием".
  21. В раннем средневековье был Азербайджан?
  22. А если сильно расширить сферу поиска? То есть, учитывать и "парамасонские" (вроде тех же "астромовцев" или, скажем, Г.О.М.овцев), и "дикие" образования, и отдельных масонов (включая бывших членов ВВНР или тех, кто имел до революции заграничные посвящения), и даже (особенно в послесталинский период) отдельных советских граждан, находящихся под значительным влиянием масонских идей? Это уже за пределами расследований об "отдельно взятых дедушках", но сам по себе интересный срез. Скажем, такие гипотетические ситуации: Группа ВВЛР, "астромовцев" или кого-то в этом духе, действующая настолько скрытно, что избежала репрессий (понятно, что маловероятно, и что это будут чисто закрытые кружки без какого-либо братского общения и с крайне редкими посвящениями, но не невозможно совсем). Члены подобных же групп, пережившие сталинские лагеря и поддерживающие друг с другом редкое неофициальное общение (тоже, понятно, без всякой открытой деятельности). Разведчик "под прикрытием", вступивший "по долгу службы" в зарубежную ложу (но всё же, формально говоря, получивший "настоящее" посвящение, хотя и со скрытыми мотивами): после Перестройки он вполне мог, уже не имея "должностных обязанностей", рассматривать себя как "настоящего масона", хотя, конечно, и вряд ли мог как-то проявлять это публично. "Академическая" группа преподавателей/студентов (исторических, культурологических, религиоведческих и пр. направлений), имеющая доступ к текстам масонских или околомасонских ритуалов (хотя бы на иностранных языках) и пытающаяся "реконструировать" масонство в "диком" варианте междусобойчика (мне кажется, наиболее вероятный сценарий в позднесоветский период, хотя и самый "слабый" с точки зрения каких бы то ни было преемственностей). Пока речь не о том, есть ли какие-то доказательства какого-то из этих сценариев (или того, могла ли такая "линия преемственности" дожить хотя бы до Перестройки), а чисто о вероятности подобных событий.
  23. Не во всех орденах. Было и есть достаточно большое количество масонов-атеистов, буддистов и пр. В нашем, кстати, предполагается, но трактовка этого понятия, вплоть до символической или пантеистической, оставляется на совести конкретного масона. Так что моё понимание ВАВ как условной персонификации Вселенной с её законами и "природы Будды" (его "Высшего Я") внутри отдельного человека вполне подошло. Более того, моё достаточно недавнее появление в Братстве далеко не было началом моего духовного пути, и я не нашёл таковых даже за гораздо больший период, уже почти что равный моей жизни, за вычетом совсем бессознательного периода. И даже ещё больше: то, что по юности воспринималось как доказательства, при более зрелом беспристрастном рассмотрении таковым не оказалось, а спокойно могло восприниматься без "этой концепции" и с гораздо меньшими натяжками. Кстати, Вы, отвечая на мою реплику, процитировали слова "Претензии на нечто иное вроде бессмертия нашей личности - это уже ЧСВ, поскольку предполагает, что этой огромной Вселенной должно быть какое-то дело до личностей маленьких зверьков на одной из нескольких планет у одной из триллионов звёзд на краю одной из триллионов галактик". Но сама по себе эта моя реплика даже совершенно не противоречит более персонализированным представлениям о ВАВ. Даже если существует божество, являющееся личностью и при этом сотворившее такую огромную и разнообразную Вселенную, уверен, у неё есть более важные занятия, чем присматриваться за тем, осознаёт себя как личность некая пылинка на краю галактики после биологического распада своих форм или нет.
  24. Ранее Вы писали про "советский период". Цитирую: и Так, "советский период" или, всё-таки, "до 1917"? Если "до 1917", то, простите, сколько же Вашему дедушке лет и когда он "отдал Богу душу"? В масонство не принимают детей: возрастной ценз — 21 год. ВВНР полностью прекратила деятельность в РФДР - РСФСР после событий января 1918 года. В течение 1918 года все "посвященные" ВВНР либо умерли, либо погибли, либо эмигрировали, либо оказались настолько разбросанными по бывшей империи, что какие-либо собрания проводить не представлялось возможным. С 1912 по 1917 в Российской Империи действует только ВВНР, других лож, называющих себя "масонскими" нет. ВВНР в масонском мире не признавал за масонов вообще никто, т.к. они на колоннах объявили о замене зодческих политическими программами, выкинули все упоминания Великого Архитектора Вселенной, большинство ритуалов, символики, мистики и т.д. "Посвященные" ВВНР в эмиграции перепосвящались "с нуля" как профаны и их посвящение не признавалось никем. До манифеста Николая II от 17 октября 1905 года масонских лож в Российской Империи нет ни де-юре, ни де-факто. Возрождаться ложи начали в 1907 году и всё это очень быстро закончилось к концу 1910 года. В 1911 году никакие ложи в Российской Империи не действуют, а в 1912 появляется ВВНР, которой захотелось быть в "либерализме" "круче французов", от чего сами французы обалдели и отказались всё это признавать. Я сильно сокращаю и упрощаю изложение, конечно. Вот такой вот СКВЕРНЫЙ период: из реально действующих субъектов либо политизированный атеистический ВВНР, либо Кривцов, Астромов, Барченко и т.п., никого из которых никто в масонском мире не признавал, за масонов не считал и связь с которыми не поддерживал. Масонства именно как МИРОВОГО братства, будь то по версии ОВЛА или будь то по версии ВВФ, в РИ - РФДР - РСФСР - СССР нет. И не могло быть. Потому что ещё даже до Ленина Маркс сотоварищи явно противопоставляли Коминтерн масонству: масонство ассоциировалось либо конкретно с "буржуазными пережитками", либо общо со "старым миром". В ситуации, когда "абсолютным субъектом" политики и войны стали большевики, "масонить" было, в принципе, невозможно.
  25. Благодарю за разъяснения! Нет, здесь скорее другой случай. Более вероятно посвящение до 1917г. Либо в первые годы советской власти.
  26. А у масонов разве не является обязательным условием вера в ВАВа? И неужели вы за всё время в Братстве, не нашли для себя доказательств существования Высшего разума?
  1. Load more activity
×
×
  • Create New...