Без рубрики

Что обозначает пение Ahu Sağlam в турецкой композиции «Gülümcan»?

Композиция «Гюлюмджан» («Gülümcan»), относится редким произведения иного порядка, которые почти не нуждаются в словах. Обычно эту композицию связывают с именем турецкой исполнительницы Аху Саглам и альбомом 1998 года Hüznün Kolları, «В объятиях печали». Альбом не был манифестом отчаяния, но меланхолия в нем выражает глубокую человеческую эмоцию, без которой трудно творить. Композитор Мурат Ишбилен в контексте этого произведения упоминается гораздо реже, чем исполнительница Аху Саглам, но вместе они подарили нам возможность услышать музыку как личную боль, телесную хрупкость и особое, чвство мира. Название композиции можно перевести как «моя роза», «моя душа», «моя жизнь», «моя улыбающаяся душа», и эта множественность перевода несёт не точное значение, а нежное обращение, почти имя, почти заклинание.

«Gülümcan» часто относят лишь к инструментальной композиции: в ней нет слов, и потому смысл передается не рассказом, а дыханием, тембром, нарастанием и затиханием. И внутри этой инструментальности возникает голос, и потому она воспринимается почти как песня без слов. Скрипка здесь не играет, а, как говорят, плачет, исповедуется, вспоминает, зовет. По мере развития музыка движется от тихой печали к надрыву, к почти рыдающему звуку, а возникающий на фоне женский голос кажется не прямым ответом, а утешением, дыханием, светом над водой. В Турции мелодия стала почти культовой: её играли уличные музыканты на пешеходной улице Истикляль, её связывали с той особой тоской, в которой красота неотделима от утраты. Как боль сердца, которая ранит, но которую не хочется прекращать.

Но я поделюсь чем-то ещё. Тем, что я слышу в «Gülümcan». Мне она открывается не только как сокровенная, но всё-таки лирика, а как маленькое космогоническое песнопение. Мелодика произведения похожа на ветер: свободный, теплый и холодный, без завываний и бури. Это не хаос, не проклятие, не бурный плач, а дыхание, ставшее именем. В мистическом ощущении воздух связан со словом, духом, дыханием, заклинанием. Ветер не имеет тела, но его можно почувствовать; так и слово не имеет вещества, но способно творить. Поэтому музыка здесь воспринимается как произнесение имени над бездной. Название «Gülümcan» становится не заглавием, а формулой призыва: кто-то зовет розу своей души, свою жизнь, свою нежную сущность, зная, что прямой ответ может не прийти.

Под этим ветром лежит вода. Спокойная, глубокая, молчаливая. Вода в таком прочтении связана с женским началом, матерью, утробой, первичной памятью, до-словесным состоянием. Это не страшный бушующий океан, а глубина, которая принимает слово, но не отвечает голосом. Она отвечает отражением, памятью, самим фактом существования. Поэтому «Gülümcan» можно услышать как заклинание над водой: имя, произнесенное над материнской стихией, над жизнью, над тем, что дало нам быть, но не может объяснить, почему мы есть.

По ком скорбит эта музыка? Возможно, не только по конкретному человеку. В ней слышится тоска по матери как первому дому, по жизни как безответному дару, по самому рождению как первой потере. Рождение в мистическом смысле — это выход из вод в воздух, из молчания в имя, из единства в разделение. Первый крик ребенка — уже ветер, уже начало слова, уже разрыв с безмолвной глубиной. Поэтому печаль «Gülümcan» может быть печалью о том, что, родившись, мы покинули воду, а, заговорив, уже не можем вернуться в чистое молчание.

Эта печаль не кажется минутной. Теплый и холодный ветер в мелодии ощущаются как смена времен года, как вдох и выдох времени, как память и забвение, присутствие и отсутствие. Автор или голос самой музыки повторяет заклинание и теплом, и холодом, не ожидая немедленного ответа. От этого грусть становится не истерикой, а климатом души. Она проходит сквозь годы, сквозь лица, сквозь потери, и потому слушатель может узнать в ней детские страхи, потерянную любовь, одиночество, смерть, ностальгию по дому, которого никогда не было и который все равно вспоминается. И, я считаю, что что-то ещё…

Здесь естественно возникает библейский образ: земля безвидна и пуста, тьма над бездною, и Дух Божий носится над водою. В древнем слове «руах» слышится одновременно дух, ветер, дыхание. Над водой носится не просто невидимая сила, а предсловесное дыхание мира. Затем звучит первое Слово: «Да будет свет». Это слово не описывает действительность, а творит ее. В мистическом смысле оно является первым заклинанием: воздух становится голосом, голос становится светом. Вода не отвечает речью, но весь мир отвечает светом. Так и «Gülümcan» звучит не как требование ответа, а как ожидание света над молчаливой глубиной. На вопрос, сколько Дух носился над водой, вероятно, нельзя ответить мерой времени: это не «долго» и не «коротко», а состояние вне времени и одновременно внутри каждого времени, на протяжении всех времён. Каждый день творения можно понимать не как календарный срок, а как целый мир, содержащий в себе все начала и концы. Поэтому печаль произведения кажется одновременно древней и сегодняшней: она могла быть всегда и происходит сейчас.

Особенно важен вопрос о женском пении или женском голосе, возникающем в унисон ветру. Если понимать Слово как чистый творящий приказ, то женское пение не похоже на приказ. Оно не говорит «да будет», оно звучит, откликается, принимает, проявляет. Поэтому его лучше услышать не как само повелевающее Слово, а как свет, порожденный Словом. Но поскольку этот голос звучит в унисон с ветром, он не отделен от Дыхания и все еще несет в себе силу Слова. Это свет, ставший голосом; вода, которая приняла имя и начала сиять, не перестав быть водой; материнская глубина, ставшая молитвой, но не нарушившая своего молчания.

В этом соединении и заключается тайна «Gülümcan». Мелодия, которую многие знают как плачущую скрипку или уличную исповедь, в более глубоком прочтении оказывается заклинанием печали над безответной жизнью. Она зовет мать, жизнь, душу, ушедшее, невозвратное, невозможное. Она повторяет имя не для того, чтобы получить объяснение, а для того, чтобы не дать любви исчезнуть. И если в какой-то момент слышится женский голос, светящийся вместе с ветром, это уже не отсутствие и не ответ словами. Это просветление глубины, начало проявления мира. Так «Gülümcan» чувствую я, — не произведением о грусти, а музыкальным актом творения: там, где над водой носится дыхание и произносится имя, там может родиться свет. Там всегда рождается свет.

Публикации о хорошей музыке

Темы